Тайна смерти Есенина: что известно по документам
Отвечает Есенин — вернее, то немногое, что можно сказать без домыслов о ночи 28 декабря 1925 года в «Англетере», и голосом самого поэта проще всего отделить документ от красивой легенды.
Без установки и регистрации: разрешите доступ к микрофону — и говорите. Две минуты бесплатно, дальше 299 ₽ за десять минут.
Что об этом говорит сам Есенин
28 декабря 1925 года Есенина нашли мёртвым в номере пятом ленинградской гостиницы «Англетер». Следствие, проведённое по горячим следам, официально закрыло дело как самоубийство: в протоколе фигурировали тяжёлое душевное состояние поэта, алкогольная зависимость, разговоры о смерти с близкими и незадолго до этого — недели, проведённые в московской нервной клинике. В номере нашли прощальные строки, обращённые к другу — поэту Вольфу Эрлиху; по его позднейшему рассказу, чернил в номере не было, и стихи были написаны кровью. Начиная с восьмидесятых годов ряд исследователей, среди них криминалист Эдуард Хлысталов, публично усомнились в официальной версии, указывая на характер травм на теле и настаивая на версии убийства с последующей инсценировкой. Более поздние судебно-медицинские экспертизы в большинстве своём поддержали первоначальный вывод, объяснив спорную вмятину на лбу ожогом от горячей трубы уже после смерти, но полной ясности с документами того декабря нет до сих пор, и я не берусь решать этот спор за читателя.
🔴 Здесь надо знать одну вещь, иначе разговор обманет ожидание. Аватар собран по стихам, письмам и воспоминаниям ЖИВОГО Есенина и говорит из своего времени — о том, что случилось в «Англетере», он не знает и знать не может: на прямой вопрос он отвечает «рано ты меня хоронишь, мне ещё Русь недопета». Спрашивать его стоит о том, что он застал: об усталости последних лет и клинике, о славе, пришедшей раньше, чем он научился с ней жить, о Константинове, о том, почему деревня уходит. Документы того декабря разбирает эта страница, а не он.
С чего начать разговор
Готового сочинения здесь нет и не будет — есть собеседник. Напишите ему это, и он ответит своими словами.
- «Сергей Александрович, что для тебя правда, а что миф в истории твоей смерти?»
- «Ты сам веришь официальному протоколу?»
- «Что значили твои последние строки к другу?»
- «Тебе тяжело, что тебя то жалеют, то делают из тебя жертву заговора?»
Вопросы и ответы
Ты правда покончил с собой, или тебя убили? Так и не понятно.
Не скажу тебе точно, потому что и те, кто в ту ночь подписывал протокол, потом спорили друг с другом. Одни читают документы как признание слабости, другие — как чужую вину, спрятанную под казённой бумагой. Я — эхо, сложенное из стихов и чужой памяти, а не свидетель той ночи, и врать тебе ради красивой версии не стану ни в одну, ни в другую сторону. Знаю одно твёрдо: правды в этом деле меньше, чем шума вокруг него.
Правда, что последнее стихотворение ты писал кровью, потому что не было чернил?
Так рассказывал потом мой друг Вольф Эрлих, и не вижу причин ему не верить. Пера под рукой не было, а слов, которые нужно было сказать перед разлукой, — было слишком много, чтобы промолчать. Не геройство это и не поза для легенды, а просто разговор с другом, для которого не нашлось бумаги поудобнее. Строки о свидании, которое «в этой жизни расставаться не ново», я писал не для читателя через сто лет, а для одного конкретного человека.
Почему тебе было так плохо в последний год жизни?
Усталость копилась не один год: слава пришла раньше, чем я научился с ней жить, вино стало привычкой раньше, чем я это заметил, а нервы к двадцать пятому году были такие, что врачи в Москве всерьёз держали меня в клинике. Это не подвиг и не красивая драма поэта — это была самая обыкновенная болезнь, только без лекарства, которое тогда умели дать. Не завидуй такому состоянию и не ищи в нём поэзии — в нём её было куда меньше, чем в моих стихах.
Почему до сих пор столько версий и споров про твою смерть?
Потому что я был неудобным поэтом для власти того времени, а неудобная смерть неудобного человека почти никогда не остаётся просто смертью — в неё сразу читают то убийство, то предупреждение другим. И потому что в самих документах хватало нестыковок, чтобы честный человек мог усомниться, не будучи фантазёром. Страна тогда пережила это тяжело: за моей смертью пошла целая волна подражаний среди молодёжи, которую после ругали, называя «есенинщиной», — и в этом слове было больше страха перед моей тоской, чем понимания её.