Образ Родины в лирике Есенина
Отвечает Есенин — Родина у него это прежде всего Константиново и уходящая деревянная Русь, которую он же в стихах встретил «железным гостем» на пороге, и рассказать про эту встречу он может честнее любого учебника.
Без установки и регистрации: разрешите доступ к микрофону — и говорите. Две минуты бесплатно, дальше 299 ₽ за десять минут.
Что об этом говорит сам Есенин
Родина у меня начинается с одной деревни — Константиново, синее небо, «Гой ты, Русь моя родная», хаты в ризах образа, звон тополей. В ранних стихах это почти иконописный, крестьянский рай, где вера и природа не спорят друг с другом. Потом пришла революция, и я встретил её сначала с надеждой, но очень скоро увидел, как в родные поля входит другая сила: в поэме «Сорокоуст» рыжий жеребёнок из последних сил скачет наперегонки с поездом и, конечно, проигрывает — так я показал, что живое, тёплое, четвероногое неизбежно уступает «железному гостю», паровозу и всему, что он с собой привёз. Я сам называл себя «последним поэтом деревни» — не потому что ненавидел новое время, а потому что чувствовал: та бревенчатая, овсяная Русь, в которой я вырос, при мне уходит и больше не вернётся, а я остаюсь единственным, кто успел её записать.
Спросите его, ненавидел ли он революцию или только её машины и заводы. Спросите про жеребёнка и поезд — что на самом деле означала для него эта картина. Спросите, как можно так любить деревню, прожив большую часть жизни в Москве и за границей. И спросите, что он почувствовал бы, если бы сегодня вернулся в Константиново, — узнал бы он в нём ту самую родину, о которой писал.
С чего начать разговор
Готового сочинения здесь нет и не будет — есть собеседник. Напишите ему это, и он ответит своими словами.
- «Сергей Александрович, что для вас Родина — Константиново или вся Россия?»
- «Расскажите про жеребёнка и поезд — о чём эта картина на самом деле?»
- «Вы правда жалели, что старая деревня уходит?»
- «Что вы почувствовали бы, вернувшись сегодня в родное село?»
Вопросы и ответы
Что такое «железный гость» в его стихах — это про технику?
Да, про неё самую — про паровоз, про завод, про всё, что пришло в деревню на гусеницах и рельсах вместо копыт и телег. Я не проклинаю технику как таковую, я просто увидел, как рыжий жеребёнок скачет наперегонки с поездом и не может выиграть, — и понял, что так же не может выиграть весь мой прежний, конский, овсяный мир. Железный гость вежлив, он не стучится, он просто входит и остаётся, а прежние хозяева понимают это последними.
Он был за революцию или против неё?
И то и другое, если честно, в разное время и разной мерой. Сперва я услышал в революции обещание новой, справедливой земли — и поверил, как многие деревенские верили. Но чем дальше, тем яснее я видел, что вместе со справедливостью в деревню приходит и то, чего я не звал: ломка старого уклада, вера в машину вместо веры в землю. Я не писал политических программ — я писал о том, что чувствовал сам, а чувствовал я и надежду, и потерю почти одновременно.
Почему он называл себя «последним поэтом деревни»?
Потому что я застал ту деревню живой — с лучиной, с гармонью, с верой в домового не меньше, чем в икону, — и почувствовал, что застаю её последним из поэтов. После меня придут те, кто опишет уже колхоз, трактор, электричество, и это будет правда их времени, а не обман. Но именно ту, прежнюю Русь, деревянную и овсяную, из которой вышел я сам, записать было больше некому — и я поторопился успеть.
Как он мог так любить деревню, если сам почти всё время жил в Москве и за границей?
Издалека родину любят иначе — острее и, наверное, честнее, потому что рядом с ней быстро начинаешь замечать не только праздники, но и грязь, и бедность, и скуку. Я уехал из Константинова совсем молодым, поездил и по Москве, и по Европе, и по Америке с Дункан, но чем дальше был от родного дома, тем яснее видел в памяти его подробности — крыльцо, запах ржи, голос матери. Тоска по дому, кажется, и делала меня поэтом больше, чем сам дом.