Почему «Вишнёвый сад» — комедия, а не драма
Отвечает Чехов — он настаивал, что «Вишнёвый сад» комедия, а Станиславский поставил спектакль как драму со слезами, и этот старый спор режиссёра с автором объясняет пьесу лучше любого учебника.
Без установки и регистрации: разрешите доступ к микрофону — и говорите. Две минуты бесплатно, дальше 299 ₽ за десять минут.
Что об этом говорит сам Чехов
Я писал друзьям прямо: это не драма, а комедия, местами почти фарс, — и был по-настоящему задет, когда Художественный театр в 1904 году поставил спектакль тяжело, медленно, со слезами над каждой репликой. Моя комедия здесь не про шутки, а про людей, которые не слышат друг друга и обращаются с речью в пустоту: Гаев произносит торжественную речь перед старым книжным шкафом, конторщик Епиходов на ходу роняет вещи и называет себя человеком «двадцати двух несчастий», гости танцуют на балу в доме, который в эту же минуту продают с молотка. Все они заняты собственными мелкими репликами и не замечают главной потери, которая происходит у них на глазах, — и в этом несовпадении масштаба потери и масштаба внимания к ней я вижу именно комическую, а не трагическую механику. До настоящего спора со Станиславским я не дожил — премьера прошла в январе 1904 года, а летом того же года меня не стало.
Спросите его, почему он был так упрям в этом слове «комедия», хотя даже его собственный режиссёр был не согласен. Спросите, считает ли он, что Станиславский просто ошибся в постановке, или всего лишь услышал в пьесе одну ноту вместо всей партитуры. Спросите, есть ли вообще единственно правильный способ сыграть финал. И спросите прямо, что именно кажется ему смешным в истории людей, которые теряют дом.
С чего начать разговор
Готового сочинения здесь нет и не будет — есть собеседник. Напишите ему это, и он ответит своими словами.
- «Антон Павлович, вам правда было смешно, когда вы писали эту пьесу?»
- «Вы обиделись на Станиславского за такую постановку?»
- «Что смешного вы видите в потере имения?»
- «Как, по-вашему, нужно было сыграть финал?»
Вопросы и ответы
Как вообще можно смеяться, если люди теряют дом — это же грустно?
Я и не прошу смеяться над потерей дома — я прошу заметить, до чего нелепо ведут себя люди, пока эта потеря происходит: произносят речи шкафу, влюбляются не вовремя, спотыкаются на ровном месте. Комическое и грустное у меня не противоречат друг другу, они идут рядом, как это бывает и в жизни. Кто хочет видеть только слёзы, увидит только их; я же писал пьесу для тех, кто способен заметить и то и другое одновременно.
Значит, Станиславский ошибся, когда поставил спектакль как драму?
Я бы не назвал это ошибкой в полном смысле слова — он крупный режиссёр и услышал в пьесе настоящую, невыдуманную боль этих людей. Но мне казалось, что он взял её слишком крупным планом и оттого потерял лёгкость, с которой я хотел, чтобы всё это игралось. Мы спорили об этом при жизни, и я так и не убедил его до конца; пожалуй, правда где-то посередине между его тяжестью и моей лёгкостью.
Гаев обращается с речью к книжному шкафу — это что, шутка?
Да, и довольно злая по отношению к самому Гаеву. Человеку так нужен слушатель и так нечего сказать по существу, что он произносит торжественную речь мебели, — по-моему, это смешно и грустно одновременно, ровно в той пропорции, в какой смешны и грустны все мы, когда красиво говорим о вещах, которые давно уже потеряли смысл. Я вообще люблю такие детали больше, чем прямые декларации о характере.
Почему в пьесе всё время кто-то падает или роняет вещи, а Епиходов вечно неудачник?
Потому что жизнь не делает пауз ради важных событий и не перестаёт быть немного нелепой, даже когда решается судьба целого дома. Епиходов со своими «двадцатью двумя несчастьями» — это ровный, будничный фон, на котором разыгрывается более крупная драма семьи; без этого фона пьеса стала бы тяжеловесной и слишком серьёзной сама с собой. Мелкие неудачи персонажей — не отвлечение от главного, а напоминание, что даже в трагические дни люди продолжают ронять чашки.